Неточные совпадения
— Заметно, господин, что
дураков прибывает; тут, кругом, в
каждой деревне два, три дуренка есть. Одни говорят: это от слабости жизни, другие считают урожай
дураков приметой на счастье.
Все, бывало, дергают за уши Васюкова: «Пошел прочь,
дурак, дубина!» — только и слышит он. Лишь Райский глядит на него с умилением, потому только, что Васюков, ни к чему не внимательный, сонный, вялый, даже у всеми любимого русского учителя не выучивший никогда ни одного урока, —
каждый день после обеда брал свою скрипку и, положив на нее подбородок, водил смычком, забывая школу, учителей, щелчки.
— Да… Тысяч двадцать пять просадил. Из московских жуланов.
Каждую ярмарку приезжает обирать купцов, а нынче на папахена и наткнулся. Ну да ничего, еще успеет оправиться!
Дураков на его долю еще много осталось…
Но тут вышло совсем наоборот: князь оказался в
дураки такой силы, как… как профессор; играл мастерски; уж Аглая и плутовала, и карты подменяла, и в глазах у него же взятки воровала, а все-таки он
каждый раз оставлял ее в дурах; раз пять сряду.
Они рассказали ему, что играла Настасья Филипповна
каждый вечер с Рогожиным в
дураки, в преферанс, в мельники, в вист, в свои козыри, — во все игры, и что карты завелись только в самое последнее время, по переезде из Павловска в Петербург, потому что Настасья Филипповна всё жаловалась, что скучно и что Рогожин сидит целые вечера, молчит и говорить ни о чем не умеет, и часто плакала; и вдруг на другой вечер Рогожин вынимает из кармана карты; тут Настасья Филипповна рассмеялась, и стали играть.
Кто ни подвернись,
каждого бы ему в
дураки оплести, у всякого бы дело разбить.
—
Дураком родился,
дураком и помрешь, — грозно вскрикнул Марко Данилыч и плюнул чуть не в самого Белянкина. — Что ж, с
каждым из вас к маклеру мне ездить?.. Вашего брата цела орава — одним днем со всеми не управишься… Ведь вот какие в вас душонки-то сидят. Им делаешь добро, рубль на рубль представляешь, а они: «Векселек!..» Честно, по-твоему, благородно?.. Давай бумаги да чернил, расписку напишу, а ты по ней хоть сейчас товаром получай. Яви приказчику на караване и бери с Богом свою долю.
— Для́ того что набитые
дураки все они, — отвечал Патап Максимыч. — Ежели правду сказать, умного меж ними и не бывало. Да к тому —
каждый из вора кроен, из плута шит, мошенником подбит; в руки им не попадайся, оплетут, как пить дадут, обмишулят, ошукают. Теплые ребята, надо правду говорить.
— Лиза, я сам знаю, но… Я знаю, что это — жалкое малодушие, но… это — только пустяки и больше ничего! Видишь, я задолжал, как
дурак, и хочу выиграть, только чтоб отдать. Выиграть можно, потому что я играл без расчета, на ура, как
дурак, а теперь за
каждый рубль дрожать буду… Не я буду, если не выиграю! Я не пристрастился; это не главное, это только мимолетное, уверяю тебя! Я слишком силен, чтоб не прекратить, когда хочу. Отдам деньги, и тогда ваш нераздельно, и маме скажи, что не выйду от вас…
—
Дурак! Болван! Армяшка! Не замолчу!
Дурак!
Дурак! — выкрикивала женщина, содрогаясь всем телом при
каждом крике.
Стыдно сказать, но делается как-то обидно и больно, когда разом целый кагал смотрит на вас, как на
дурака. Не самое название смущает, а то указывание пальцами, которое вас преследует на
каждом шагу. Вы имели, например, случай обыграть в карты и не обыграли...
— Вы, может быть. Вы бы уж лучше молчали, Липутин, вы только так говорите, по привычке. Подкупленные, господа, все те, которые трусят в минуту опасности. Из страха всегда найдется
дурак, который в последнюю минуту побежит и закричит: «Ай, простите меня, а я всех продам!» Но знайте, господа, что вас уже теперь ни за какой донос не простят. Если и спустят две степени юридически, то все-таки Сибирь
каждому, и, кроме того, не уйдете и от другого меча. А другой меч повострее правительственного.
— Вы не отвечаете? очень рад! Будемте продолжать. Я рассуждаю так: Мак-Магон — бесспорно добрый человек, но ведь он не ангел!
Каждый божий день, чуть не
каждый час, во всех газетах ему дают косвенным образом понять, что он
дурак!!! — разве это естественно? Нет, как хотите, а когда-нибудь он рассердится, и тогда…
И я вот, по моей кочующей жизни в России и за границей, много был знаком с разного рода писателями и художниками, начиная с какого-нибудь провинциального актера до Гете, которому имел честь представляться в качестве русского путешественника, и, признаюсь, в
каждом из них замечал что-то особенное, не похожее на нас, грешных, ну, и, кроме того, не говоря об уме (
дурака писателя и артиста я не могу даже себе представить), но, кроме ума, у большей части из них прекрасное и благородное сердце.
Из-под бархатных полумасок по преимуществу слышался немецкий говор, и стремления
каждой интриги сводились на искание — как бы нашелся какой-нибудь
дурак, который угостил бы даровым ужином и даровым шампанским.
Ардальону казалось (впрочем, совершенно неосновательно), будто здесь
каждая собака,
каждый камень на улице будет знать, какого
дурака разыграл он и как надругался над ним — шутка сказать, над ним, над Ардальоном Полояровым! — какой-нибудь кабатчик…
Каждый из коммунистов, конечно, не менее Фрумкина чувствовал на себе тягость полояровского преобладания,
каждый, быть может, сознавал, что Полояров третирует его в душе как
дурака, но… так как Полояров раз уже завоевал себе это привилегированное положение и все подчинились такому порядку вещей (сначала, конечно, бессознательно), то потом уже все и молчали.
— Невероятная мистификация!.. Чья-то очень глупая и очень злая шутка, не более! — проговорил он. — И насколько я знаю Полоярова, — это просто
дурак; пожалуй, пустой болтун, каких теперь тысячи щеголяют по белому свету, но что касается до каких-либо действий и идей, то у него ровно никаких идей в голове не имеется, и полагаю, что
каждый мало-мальски серьезный заговорщик постыдился бы назвать его своим сотоварищем.
Все эти четыре человека: Ковза-кузнец,
дурак Памфил, Дербак десятский и захожий слесарь Ермолаич, тотчас после обеда, разделясь попарно, обошли все село и заглянули в
каждую печь и залили сами во всяком доме всякую искорку; повторили строго-настрого всем и
каждому, чтобы, боже упаси, никто не смел ни серинки вздуть, ни огнивом в кремень ударить, а наипаче трубки не курить.
— Ну, разве я уж сам не могу различить, с кем имею дело, — ответил мистер Борк с большою политикой. — Что вы обо мне думаете?.. Пхе! Мистер Борк
дурак, мистер Борк не знает людей… Ну, только и я вам скажу это ваше большое счастье, что вы попали сразу на мистера Борка. Я ведь не
каждый день хожу на пристань, зачем я стал бы
каждый день ходить на пристань?.. А у меня вы сразу имеете себе хорошее помещение, и для барышни найдем комнатку особо, вместе с моею дочкой.
— Нельзя так, ребята! Ну что это! Все дело только портите. Она сразу и поняла, что мы
дурака валяем. Нужно было ничего не показывать, — только растягивай
каждый работу, и больше ничего. Эх, подгадили все дело!
Таких
дураков не нашлось, и Осип Иваныч победоносно отступил, пообещав отдуть лычагами [Лычага — веревка, свитая из лыка.]
каждого, кто будет бунтовать. Крестьянская толпа упорно молчала. Слышно было, как ноги в лаптях топтались на месте; корявые руки сами собой лезли в затылок, где засела, как у крыловского журавля, одна неотступная мужицкая думушка. Гроза еще только собиралась.
— И не люблю, — сказал Илья твёрдо. — Кого любить? за что? Какие мне дары людьми подарены?..
Каждый за своим куском хлеба хочет на чужой шее доехать, а туда же говорят: люби меня, уважай меня! Нашли
дурака! Уважь меня — я тебя тоже уважу. Подай мне мою долю, я, может, тебя полюблю тогда! Все одинаково жрать хотят…
— Молчи уж! — грубо крикнул на нее старик. — Даже того не видишь, что из
каждого человека явно наружу прет… Как могут быть все счастливы и равны, если
каждый хочет выше другого быть? Даже нищий свою гордость имеет и пред другими чем-нибудь всегда хвастается… Мал ребенок — и тот хочет первым в товарищах быть… И никогда человек человеку не уступит —
дураки только это думают… У
каждого — душа своя… только тех, кто души своей не любит, можно обтесать под одну мерку… Эх ты!.. Начиталась, нажралась дряни…
— Ничего не
дурак, — спокойно возразил Иван. — Будь покоен, я его лучше знаю. К рождеству мне будет награда,
каждый месяц, за усиленные труды по канцелярии, я буду получать добавочных двадцать пять рублей, и, кроме того, он дал мне понять, что пятьдесят рублей, которые я у него одолжил, он считает моими.
Платонов. Умный гнался за
дураком, а не наоборот! Честь имею, господа, представить! Интереснейший субъект! Одно из интереснейших кровожадных животных современного зоологического музея! (Поворачивает Осипа на все стороны.) Известен всем и
каждому как Осип, конокрад, чужеяд, человекоубийца и вор. Родился в Войницевке, грабил и убивал в Войницевке и пропадет в той же Войницевке!
— Не нужно-с! Не нужно! — ответил вдруг Елпидифор Мартыныч, кинув быстрый взгляд на деньги и отстраняя их своей рукой от себя. — Я не из корысти спасал больную, а прежде всего — по долгу врача, а потом и для того, чтобы вы оба устыдились и не на
каждом бы перекрестке кричали, что я
дурак и идиот: бывают обстоятельства, что и идиоты иногда понадобятся!
— Дурная нравственность passe encore! [еще может пройти! (франц.).] — начала она, делая ударение на
каждом почти слове. — От дурной нравственности человек может поправиться; но когда кто
дурак и занимает высокую должность, так тут ничем не поправишь, и такого
дурака надобно выгнать… Так вы это и скажите вашим старичкам — понравится им это или нет.
Ругая всех товарищей
дураками, насмехаясь над
каждым, Саша заметно выделял Маклакова на особое место, говорил с ним всегда серьёзно, видимо, охотнее, чем с другими, и даже за глаза не бранил его.
Положение предпринимателей становилось все труднее и труднее,
каждый из них горячился, и, возражая друг другу, они дошли до того, что Ничипоренко сказал Бенни, что он рассуждает «как либерал, филантроп и трус», а Бенни отвечал Ничипоренке, что он не хочет ставить его суждений выше болтовни революционных шарлатанов и
дураков.
Будь на месте Артура Бенни сопутником этого сибирского купца какой хотите не совсем бестолковый человек, не нашпигованный и не наученный лондонскими знатоками русского народа видеть в
каждой наглости, грубости и глупости простого русского человека черту особых, одному русскому простолюдину свойственных, высоких качеств, этот человек давно бы увидел, что его дурачит
дурак и бросил бы этого
дурака посреди его дороги.
Внутри всё было пышно; на столах
Пестрели разноцветные клеенки,
И люстры отражались в зеркалах,
Как звезды в луже; моськи и болонки
Встречали шумно
каждого в дверях,
Одна другой несноснее, а дале
Зеленый попугай, порхая в зале,
Кричал бесстыдно: «Кто пришел?..
Дурак!»
А гость с улыбкой думал: «как не так!»
И, ласково хозяйкой принимаем,
Чрез пять минут мирился с попугаем.
Сомнения быть не могло, что он считал меня за самого последнего
дурака на всем свете, и если «держал меня при себе», то единственно потому только, что от меня можно было получать
каждый месяц жалованье.
—
Дурак: нет,
каждому по два номера. Конечно, в один. Принести им матрацев, из старых, три матраца принести. А на диван — скажи, чтобы не смели ложиться. Всегда от этих богомольцев клопы. Ступай!
— Купцы по большей части все
дураки, а однако ж чем-нибудь занимаются, — заговорила наморщась Глаша. — Или, по крайней мере, пусть же не слоняется, чтоб не видели его,
дурака,
каждую минуту.
— Ну, стоит с вами, с
дураками, разговаривать. Будь моя воля, я
каждый бы день всех вас на конюшне драл.
Молчит. Не то что прежде
дурака сказал. Вот и стали играть на квит да на квит. Я на него рублей восемьдесят и набил. Так что ж?
Каждый день со мной играть стал. Того и ждет, бывало, чтобы не было никого, а то, известно, при других стыдно ему с маркёлом играть. Раз как-то погорячился он, а рублей уж за ним с шестьдесят было.
— Да нешто я про вас? Ходите хоть
каждый день, милости просим. Только мне удивительно, как это вы курс кончили, образование получили, а вместо того, чтоб этого индюка наставлять, руку его держите. Да я бы его на вашем месте в остроге сгноил! И потом, чего вы сердитесь? Ведь я извинялся? Чего же вам от меня еще нужно? Не понимаю! Господа посетители, вы будьте свидетелями, я извинялся, а извиняться в другой раз перед каким-нибудь
дураком я не намерен!
Она слышится в самой боязни
каждого прослыть
дураком.